 Dead Head |
Меня втиснули в пиджак и затянули галстук, который я не одевал очень давно: со второго дня своей свадьбы. От галстука до «гриндеров» весь в чёрном, вместе с затянутой в кожу Еленой, я выдвинулся к центру Москвы.
Час назад, с еле заметной тихой улыбкой Будды, она наблюдала, как я брился. Я не уверен, что сознание её было тогда на Земле. Несколько раз через зеркало мы соприкасались глазами, но выражение её лица оставалось не задетым тенью эмоций. Как и положено восточной богине. Такой я её запомнил. Это – не комплимент: по Земле Дэд только ходит.
Путь наш лежал мимо Кремля в старую «Россию», которую сейчас рушат и уже почти снесли. Шли мы молча, Дэд курила. Рука с сигаретой была облачена в беспалую рокерскую перчатку…
Это была обычная разведка. Тогда мы готовили акцию в концертном зале «Россия», где через пару дней очередная (или новая) «партия власти» планировала праздновать свой триумф после тотального наебалова граждан на выборах. Мы обязаны были поздравить их с победой, поэтому и оказались здесь. Пришли изучить место будущей баталии.
Билеты в концертный зал для нас приобрёл соратник Х («Икс»). Задача для него была сформулирована – проще некуда: взять билеты на ближайшее мероприятие. Не знаю, благодарить ли тонкое чувство юмора геноссе или было то случайным стечением обстоятельств, но мероприятие это оказалось ни чем иным (!), как праздником Рош Ашана. Проще говоря – еврейский Новый Год. Экзотика та ещё…
Красавицы еврейки (и не совсем красавицы), евреи и евренята с любопытством рассматривали нас. Несмотря на отсутствие будёновок на наших головах и парашютов за нашими спинами, видимо что-то выдавало в нас русских разведчиков, случайно забредших на еврейский Новый Год.
За два часа мы облазили всё, изучив тщательно, где и что находится, куда и в какую сторону открывается, где стоят огнетушители и сколько стоит коньяк в буфете. Последняя информация повергла меня в шок: какой еврей купит это за такие деньги? Потом мы вошли в зал и заняли свои места.
Концерт, который только начинался, ничем не отличался от подобного шаблонного новогоднего мероприятия, только вместо ёлки на сцене возвышался огромный, семи или двенадцатиголовый подсвечник, видимо еврейский-национальный.
Сам я не любитель подобных зрелищ, поэтому промучившись в зрительном зале минут десять, хотел предложить Дэд свалить отсюда, но, обернувшись, обнаружил, что она задремала. Решил не будить: пусть, думаю, отдохнёт – день-то был у неё напряжённый.
Прошло минут сорок её безмятежного сна. Тем временем на сцену, сменив собой молодых и симпатичных девушек-танцовщиц, выкатила тяжёлая артиллерия отечественной эстрады. Я мужественно сносил весь этот эстетический казус, пока не появилась коротенькая «певица» Марина Хлебникова. Видит Бог – я многое могу вытерпеть, но не это неумное до странности создание. Ещё немного, и зрители приняли бы меня за антисемита-погромщика, пришедшего специально испортить им праздник. Поэтому я срочно растолкал Боровскую и тихо ей сказал: «Всё, валим». Она была недовольна своим пробуждением, но увидев что творится на сцене, засмеялась и, щадя мои нервы, направилась за мной к выходу. (Потом, многие месяцы спустя, Дэд иногда подходила, и тихо шептала мне на ухо: «Солнышко моё… На. На-на-на. На-на-на. На-на-на». Юмор, понятный только для нас двоих.)
По дороге в гардероб Елена куда-то потерялась, а ко мне подошла подвыпившая компания с несколько необычной для этого места просьбой: «Дайте сотовый на минутку, позвонить». Собственный мобильный телефон появился у меня лишь спустя четыре месяца: Миша Шилин купил себе новый, а прежний отдал мне. Я честно тогда ответил, что у меня нет такой роскоши, а они недоверчиво посмотрели в ответ. «Нету, и никогда не было! Я даже не еврей…» – почему-то понесло меня. Красивая румяная девушка из этой компании прикрыла своё лицо ладонями, сдерживая смех. Поймав её выразительный взгляд, я на секунду пожалел, что у неё, как и у меня, нет мобильного телефона. Но тут появилась Дэд…
Свежий воздух ночной Москвы обдал нас прохладой. Пешком мы добрались до Лубянки и, не сговариваясь, внесли наши травмированные увиденным души в какой-то круглосуточный «Континент», что стоял почти вплотную к бывшему зданию Госстраха. Купили бутылку водки. На любимую Боровской сырую печень денег не хватило, как и на стаканы. Зато купили хлеб. В кармане пальто у меня оказались кубики вчерашнего сыра в фольге. Мы вышли на улицу, и тут же, за углом, расположились на подоконнике магазина, прямо напротив Конторы Глубокого Бурения.
Открыв бутылку, я вежливо протянул её барышне – снять первой пробу. Из тёмного переулка, направляясь в нашу сторону, приближались человек пять подростков. Барышня Елена, в косухе, аккуратно взяв бутылку, произнесла: «Аллах Акбар!», и грациозно стала пить водку мелкими-мелкими глоточками. Подростки недоумённо сошли с тротуара на пустынную проезжую часть дороги, а я принял бутылку из Елениных рук. Молодые гопники, поравнявшись с нами, медленно проплыли мимо, ошарашено разглядывая и пытливо изучая нас из-под надвинутых на глаза шапок и капюшонов. «Воистину, Акбар!», – сказал я, и широкими, глубокими, тяжёлыми глотками проник в содержимое бутылки. Подростки отшатнулись и прибавили шагу...
Через полчаса мы катили на последнем поезде метро в сторону станции «Фрунзенская», разложив ломаную плоть Христа прямо на сидении вагона. Я смеялся, и что-то хмельно рассказывал, а Лена всё так же отстранённо улыбалась. «От тебя Дэд, вечностью тянет, – вдруг полуосознанно произнёс я. – Глубокой, даже бездонной какой-то вечностью. Впрочем, что же ещё должно исходить от тебя, Дэд? Только вечность». Лицо её хоть и осталось неизменным, но улыбка заиграла-таки чуть больше обычного. И тут вдруг одновременно мы оба неожиданно рассмеялись. «Выпьем, Макс», – протянула она бутылку. «Из твоих рук – хоть яд». «Смотри, потом не отказывайся от своих слов...»
Последовавшие за всем этим события промелькнули тогда очень быстро. Этакими флеш-беками стоят сейчас они у меня перед глазами. Забитый холл ГКЗ «Россия», томные делегатши, завёрнутые в километры пёстрых нездорово-жёлтых тканей с многочисленными бантами на разных частях тела. Нелепый в пиджаке Карелин, напомаженная как японская гейша пластмассовая Буратаева и унылый Лужков. Потом – гимн номер три, выступление Грызлова… И наше одновременное пожелание им всем: «Руки прочь от России, козлы!».
Потом мы встречали 2004 год, который Абель тогда пророчески объявил «Годом Войны». Объявил образно, конечно. Все ли в тот момент понимали, что речь идёт о многих долгих годах? А я даже не чувствовал, а просто знал, что будет всё именно так. Просто предстояло разыграть наступавший год. Сыграть его, как по нотам.
В жизни любого национал-большевика было как минимум два определяющих момента: когда он решил вступить Партию и когда он понял, что для Партии (ради приближения к Истине) надо сделать что-то большое и серьёзное. Это – труд: работа бессмертной души и бренного человеческого тела.
Наше общее суровое дело более всего схоже с исполнением большого симфонического произведения. И для каждого в этом оркестре есть своя партитура. Кирилл Клёнов, Володя Титов, Рома… Великолепны первые скрипки Алины Лебедевой и Наташи Черновой. Братья и сёстры, я всегда слышу крещендо ваших чистых сердец!
Но почти никогда никто не знал, и по сей день не знает, кем были написаны ноты наших былых громких акций прямого действия. Кто автор? Соавторами кого являлись все мы?
Я находился уже в неволе, когда Лена Боровская сочинила мелодию и сама виртуозно исполнила своё соло в одном, на моей памяти, из лучших произведений. В далёком городе Томск, с присущим только ей аристократизмом, Dead Head вложила в руки немецкому госканцлеру Ангеле Меркель листовку-послание, в тексте которого была высказана вся нагая правда о современном концлагере эРэФ. Такого конфуза Палач Беслана простить Елене не мог (как и мне не простил своего портрета на летней московской мостовой).
Что ж, à la guerre comme à la guerre. Лена, ты как никто другой знаешь о том, что национал-большевика нельзя посадить в тюрьму, нацбол может быть только военнопленным. И мы ещё с лихвой оплатим будущую Свободу нашей Другой России. Разжигая костёр Революции, в качестве чаевых мы бросим в него свои тела и станем ещё свободнее. На войне как на войне.
Около ста лет назад мой почти тёзка Макс Волошин написал, кажется, так:
Надо до алмазного закала
Прокалить всю толщу бытия.
Если ж дров в плавильной печи мало,
Господи, – вот плоть Тебе моя!
Мы станем ещё свободнее! Но сначала мы, все вместе, станцуем на их похоронах. Да, Dead? Да, Смерть!
Сомкните ряды, геноссе, чтобы никто не заметил нашего временного отсутствия. Сомкните ряды так, чтобы когда нас совсем не будет на Земле, никто этого не заметил. Сомкните ряды.