| - Здорово Ефрейтор, чё хотел?
- Сырников, ты в командировочку съездить не хочешь? – спросил Ёфр. - Надолго? Надолго я не мог, работа натурщиком в Строгановке была моим практически единственным куском хлеба, и в понедельник мне нужно сидеть с шестом наперевес, в плавках и зелёной бандане, перед десятком молодых дарований. Динамить художников я не мог. - Да нет в воскресенье, с утра надо уже быть в Москве, – успокоил Ёфр. Надо-то, оно конечно – надо, а задержание всегда возможно, как бы невинно не было задание. Но поехать хотелось, а если что – тут уже претензии не ко мне. Тут уже вина перед живописцами ложиться на копов и лично господина президента. - Ладно, годиться. Где встречаемся? - Подъезжай на Беляево, я тебя у метро встречу. Через сколько будешь? - Через двадцать минут. Это были последние денёчки знаменитой квартиры на Беляево. Я там ни разу не был, ну вот и отметился напоследок. По дороге к подъезду Ёфр показал недавно сожжённый прямо на стоянке партийный микроавтобус «соболь». - Перед тем как поставить, полный бак залили, – посетовал Ёфр. - Да, жаль. Был бы не полный, звездануло бы так, что и соседним тачкам досталось бы, – тоже посетовал я. Перед подъездом выпили по пиву, Ёфр был с похмелья, а я просто пива хотел. Всё же жизнь идёт как надо. Ведь нравится тебе ехать в маленькую республику, с названием похожим на Мордор, по спецзаданию самой скандальной, радикальной партии. Как в детстве: стучат колёса, в рюкзаке пропаганда, впереди – незнакомцы-товарищи, враги и где-то далеко, возможно, – Революция. Мечтал стать революционером? Ну вот – стал. Не хотел я быть космонавтом и кадровым военным тоже, и ментом, – как папа, – тоже не хотел. Подпольщиком, партизаном, повстанцем, – нелегальщина тебя тянула-привлекала. Ну и – на тебе! В поезде я познакомился с сержантом-контрактником, возвращавшимся из Чечни. Немного подвыпивший контрабас разговорился. Я слушал его и грустил о том, что даже войны и те стали поганые. Да и мне уже тридцать пять, хрен меня возьмут по контракту. Пусть и поганая, пусть коммерческая, – но всё ж таки война. В принципе я везде был. Не очень-то хотел, просто так сложилось – везде побывал. А вот на войне, на фронте, – всегда хотел, но не был. И Московскую-гражданскую, девяносто третьего, пропустил: сидел в тюрьме. Ну, ничего, – может ещё доведётся. Гауляйтер Мордора оказался шестнадцатилетним пацаном, он с братом-погодком (тоже нацболом) и матерью, жил в маленькой комнате рабочей общаги. На полу, между нацболами и их мамой, я провёл первую ночь в том городе. На вторую ночь вписать меня, малолетним, зависимым от родителей нацболам, удалось совместными усилиями, лишь заполночь, к бритому парнишке по кличке Рэм. В награду за тяжёлый день, вторая ночь в Мордоре, подарила мне расчудесный сон. Снилась революция, мы с товарищем Борщом, грохоча берцами, бежим по лестницам Московской мэрии, в руках револьверы системы «наган». Борщ тормозит выскочившего на лестницу, пухлого чиновника, требует у него документы. «Борщ, какие на хуй документы?! Ты на рожу его посмотри! Шмаляй козла!». Борщ улыбаясь, всаживает ему в брюхо две пули. Я, глядя в вытаращенные глаза, оседающей туши, посылаю в них третью. Затем – смена кадра: с большой уличной сцены произносит речь Лимонов. Сзади на него хмуро смотрит Гитлер. Адольф – в широких джинсах, заправленной в них синей рубашке и огромной серьгой в левом ухе. Мы с Борщом наблюдаем за ними сидя на краю сцены, свесив ноги. На коленях у нас уже «калашниковы», успели перевооружиться… Утром вместе с Рэмом идём на общий сбор мордорских нацболов. Подойдя к месту сбора начинаю про себя матерится, хотя хочется материться вслух. Место открыто со всех сторон, сваливать если что не куда. В который раз проклинаю свой ярко-красный («спасу всех!») пуховик. Отправляю всех, кроме Рэма и гауляйтера, на выполнение партзадания. Мы остаёмся ждать другую группу нацболов. Дождались, ебись оно конём! С двух сторон на нас бегут опера. Ура! Ура! Пойманы нацболы-вредители: всё прогрессивное человечество ссыт в потолок от счастия, демократия в государственной безопасности, фашизм не пройдёт, коммунизм не проползёт, я провалил задание в глубокую жопу! В сердцах, плюнув себе под ноги, в мордорскую грязь, выдаю длинное замысловатое ругательство. Опер изучающий наши паспорта, смотрит на меня с восхищённым удивлением, видать местный контингент выражается попроще. Нас сажают в белую «газель» без опознавательных знаков. Едем в УБОП. По дороге довольные опера потрошат мой рюкзак. Молодой оперок, по очереди извлекает из него книги и газеты. Вытащив «Удушье» Чака Паланика, начинает его листать: - Не читал. «Бойцовский клуб» читал, классно пишет. Интересная? - Я не начал ещё, вчера только купил, здесь у вас. В поезде почитать. - А где? - Там где нас взяли, на углу. Чудны дела твои, Господи! Убоповец – любитель Паланика! Будем надеятся на благотворное влияние Чака. Опер-книгочей вынимает из кармана рюкзака, мои записи: «О, стихи! Твои?». Киваю в ответ. «Можно?». Снова киваю. И он зачитывает вслух моё стихотворение «Иначе пиздец». - Поэт, – сухо, как приговор, произнёс усатый, лет сорока, опер, глядя в окно. - Да, поэт, – соглашается книгочей. – Хорошие стихи. - Экстремистские, ебанутые, но хорошие, – так же сухо подтвердил усатый, не отрываясь от окна. У меня мозги встают раком. Беседа о литературе и чтение стихов в убоповской «газели», выхлестнули происходящее в постмодерн... …В кабинет УБОПа, меня заводят одного, гауляйтера и Рэма, ведут дальше, по другим кабинетам. Один из оперов, с циничной улыбочкой на смазливой роже, со словами «а у нас и флаг ваш есть», достал из шкафа самодельное нацбольское знамя и накрыл им письменный стол. По верх флага опера стали выкладывать содержимое моего рюкзака: «Лимонки», моя нарукавная повязка, книга Лимонова «Смерть в автозаке» с прилагающимся CD «Голос Вождя», – безумное интервью, под потустороннюю, плавно сносящую башню музыку. Усатый опер берёт диск и заряжает его в компьютер, стоящий на другом столе. Лимонов начинает вещать, Усатый приклонив ухо к динамикам как партизан слушающий сводку «Совинформбюро» – внимает. Спектакль, далёкий от реализма, продолжается: Книгочей разворачивает «Лимонку», Смазливый разворачивает «Лимонку», – читают, Усатый продолжает слушать Лимонова. Ещё один опер, внимательно разглядывает меня. - Много платят? – Задаёт он так заебавший всех нацболов вопрос. - Нормально, дорогу вот оплатили и сотку в день на расходы. - Ну и на хуя тебе это надо? - За державу обидно. - Да ты дурак! Ты какого года? - Шестьдесят девятого. - О, ровесник! А что у тебя есть? Машина? Квартира? Деньги? Нет у тебя ни хуя, ботинки вон и те рваные. – Всё правда, ничто не укрылось от всевидящего ока оперативного работника. – У меня вот, всё есть, и ещё будет. Опер доволен, – он состоявшаяся личность, баловень и хозяин судьбы. Разглядываю ровесника: джемпер, брюки и какое-то белое пятно под стандартной стрижкой. - А ты счастлив? – подняв голову от «Лимонки», спрашивает его Книгочей. - Нет, – ни секунды не задумываясь, отвечает баловень и хозяин. - А ты? – Книгочей переводит задумчивый взгляд на меня. - Да в общем-то да, – немного покубатурив, отвечаю я. - Ну вот и всё! – итожит Книгочей и опять склоняется над газетой. Хозяин и баловень уходит в себя, взвешивая счастье в рваных ботинках и машину-квартиру-бабло. - Слышь что пишут! – И Смазливый прочитал вслух короткую заметку из «Лимонки». - Да тише ты, не слышно ни хуя! – Одёргивает его Усатый, оторвавшись от «голоса вождя». Всё, – трындец, дальше ехать не куда. Усатый своей репликой, опять поставил мне мозги раком, заставив засомневаться в реальности происходящего. Постмодернистская пьеса «Собрание НБП в кабинете УБОПа», достигла кульминации. В кабинет входит какой-то начальник, как и все в штатском. - Ну что революционер хуев, пойдёшь на пятнадцать суток. – Начальник разглядывает меня, раскачиваясь с пятки на носок. Я исподлобья разглядываю его. В гляделки играем. - С похмелья? – Спрашивает он принюхавшись. - Есть такое дело. - Что же ты бухаешь на службе? Вот вкатит тебе Лимонов пиздюлей-то. А? Вкатит? - Ну, Лимонов, не Лимонов… Без него есть кому. А что так уж сразу на пятнашку-то? У меня билет на вечер. На кой чёрт я вам здесь нужен? – Я ещё не до конца верю в сутки. Пятнашка, конечно, – пустяки, но потеря работы, – это удар, это тяжело. - Мне ты тут даром не нужен, но дядя с во-о-от такими звёздами, – начальник пальцами показал на своих плечах размер дядиных звёзд, – приказал на пятнадцать. Ничего: посидишь, отдохнёшь. Вы хоть пива ему купите, когда в отдел повезёте. Пусть похмелиться, боец невидимого фронта, – обратился к операм сердобольный начальник, и хмыкнув вышел. Зашёл другой, тоже в штатском, но видно рангом пониже. - Вы же чёрных не любите? – сходу спросил он. - Мы не делим людей по расовому признаку, – отвечаю чётко по партийному уставу. - Не любите, – настаивает он на своём. – Вы его в хату к Магомеду посадите, и скажите что националист, пусть ему там политику партии разъяснят, – обращается к операм злой начальник, и ухмыльнувшись выходит. Опера видимо сами теряются от таких поворотов в поведении начальства. Книгочей даже как-то виновато смотрит на меня и говорит: - Вот так-то. Единственное что можем для тебя сделать – сдать билет. Хоть деньги на обратную дорогу будут. Поедем сдавать тебя, по дороге на вокзал завернём, годится? - И на том спасибо. – Я раздражён, но стараюсь быть вежливым, тем более с Книгочеем. Я ему благодарен за участие и за обещание сдать билет. - Что увозите уже сволочь красную? – спросил Книгочея, невысокий, бритый крепыш в бойцовках, когда нас вели по коридору. - Да, сперва – в отдел, и «на сутки», – коротко ответил тот. - На сутки... Я бы этих сук в лес вывез, и все дела. А давай их вон в спортзал, минут на десять, этого вон длинного вместо макивары. А, длинный, будешь макиварой? - Макивара в ответку заехать не может, а я хоть раз да достану. Книгочей берёт меня за рукав и тащит от крепыша по коридору. «Герой хуев!», – несётся мне в след. Садимся всё в ту же «газель», Рэм и гауляйтер молчаливы. Книгочею хочется поговорить. - Зачем татуировку то на бороде сделал? – Спрашивает он заметив трёхлучевую свастику набитую у меня между губой и подбородком. - Чтобы не было соблазна устроится куда-нибудь менеджером среднего звена, – отвечаю как обычно. - А что есть такой соблазн? - Бывает. Я же не железный: нищета иной раз заёбывает. Накатывает иной раз, хочется достатка и покоя, язви его. - Вот и будет тебе, мудаку, пол месяца покоя, – вмешивается водила. – Надо оно тебе?! - Да ладно! Отсидит, приедет, Лимонов ему стакан нальёт, спасибо скажет. Девки у них, – вон в газете посмотрел, – ого! Компенсируют мучения-то? - Кто-нибудь найдётся! Всё будет, и стакан с товарищами, и ласки боевых подруг. – С ласками-то на самом деле – хуй его знает, но пусть завидуют. А они действительно завидуют. - А у нас товарищей-то ведь нет, одни сослуживцы, – с усмешкой сказал Книгочей. Такую усмешку в художественной литературе называют «горькой». - Только поворачивайся: или в глотку вцепятся, или нож в спину… Коллеги, мать их! – добавляет водитель. - И с подругами тоже не ахти. Блядей-то сколько угодно, проститутки – те вообще на халяву, а так чтобы для души… Тормозни у вокзала, – скомандовал Книгочей водиле. – Ну чё, пива взять тебе? – Охуеть можно, рубоповец мне за пивом бегает! - Возьми три «золотых бочки» выдержанных, пожалуйста, и чипсов что ли, с утра не жрали. - Сигарет взять? - Да «Явы» красной. Он вернулся через десять минут, с пивом, куревом, и тремя пачками чипсов. - Сдал твой билет, сотку ты потерял, но уж лучше так, – как бы извинился Книгочей. Уставший уже удивляться, я просто и коротко сказал: «благодарю». - Вы, конечно, правы. Такие как вы нужны. Должен же кто-то с этим говном бороться. Я вот не могу… Как ты говоришь?.. Соблазн стать менеджером велик... Люблю комфорт. Хотя ведь и опером кто-то должен работать. Я вот стараюсь за грань не перешагивать, не святой конечно, но и грань эта такая зыбкая. – Помолчал задумчиво. И улыбнувшись спросил. – Ментов-то будете вешать, когда победите? - Не всех. Особо отличившихся, конечно, придётся. Вы не зверствуйте, а для верности иногда перевод на наших политзеков высылайте, адрес в газете есть. Квитанции только храните, если что, учтём. По собственной инициативе только не зверствуйте. Оформив в отделении все бумаги, сдав нас обычным ментам, Книгочей прощаясь пожал мне руку: «Ну держись, Эдуард!». В руке у меня остался клочок бумаги. Тайком от принимавшего нас мента, я развернул бумажку. Два телефона, – домашний, мобильный, – и подпись. Перед отъездом я зашёл к гауляйтеру, которого по малолетству выпустили раньше, и он проводил меня на автобус. Стоя в дверях, вскидываю кулак: «Да, Смерть!». За грязными стёклами захлопнувшихся дверей остаётся молодой гауляйтер Мордора: маленькая фигурка с поднятым, сжатым кулаком, и гордо вздёрнутым подбородком под дурацкой шапочкой. Да, Смерть! Посмотрим-поглядим. Дяди с большими погонами не учитывают, что у мальчиков есть замечательное свойство – расти. А в Москве меня действительно ждала, ещё незнакомая, симпатичная нацболка, осьмнадцати лет отроду... |
| Другая * | www.nazbol.ru |
| ГАЗЕТА ПРЯМОГО ДЕЙСТВИЯ | Не выходит с 20 сентября 2002 года | 316 (Март 2007) |