Статьи:

Проснувшись утром, я узнал, что иду трудиться на промзону. Нога болела ужасно, но приходилось терпеть, припрыгивая на здоровой ноге.
Цех, в который нас привели, назывался «распоркой». Там нас построили и стали распределять рабочие места. Мне, так как болела нога, дали место щипача ваты. В обязанности входило распушение ваты, которую извлекали из старых фуфаек и ссаных матрацев. Мы щипали эту вату, а между рядами ходил бригадир и надрывал глотку:
– Быстрее, быстрее, от вашей работы зависит, насколько тепло будет вам этой зимой. Если мало сделаете, то кто-то останется без новой фуфайки, а вас отведут в режимный отдел и будут убивать.
В цеху были установлены свои правила. Во время работы запрещалось разговаривать между собой. Курить было нельзя в течение всего рабочего дня. Тут существовало несколько видов трудовой деятельности: щипание ваты, протирание пыли без остановки по всей территории цеха, отшкуривание деревянных поддонов для хлеба. А самый страшный вид работы назывался «полы».
Данное мероприятие выглядело следующим образом: зек должен был взять сухую тряпку, встать раком, прижав тряпку к полу и по команде бугра двигаться через весь цех. Дойдя до конца надо было не разворачиваясь двигаться назад, то есть задницей вперёд. Разгибать спину было запрещено. От этой процедуры, а длилась она весь день, люди падали на пол, не в состоянии двигаться, на них выливали ведро воды и уводили в режимный отдел. После профилактической пиздюлины их возвращали назад на полы.
Существовал ещё один цех, в который отправляли самых непослушных. Там стояли чугунные балки и рамы от вышедших из строя станков. Тебе давали кувалду с металлической трубой, залитой внутри свинцом. Кувалда весила 40 кг. И вот этой самой кувалдой ты должен был стучать по чугуну, якобы для того, чтобы его разбить. Отдыхать было нельзя. А за то, что эти рамы в конце рабочего дня оставались невредимы, тебя били за невыполнение нормы.
В данном учреждении этот беспредел назывался «исправление трудом».
По периметру «распорки» были расположены кабинеты, в которых заседали бригадиры. Было этих бугров человек семь. Занимались они тем, что вызывали к себе людей, работающих в цеху, и разводили на написание явок с повинной. На третий день работы эта процедура коснулась и меня. В кабинете, в который я был вызван, восседал зек, закинув ноги на стол:
– Ну что, Юрий, ты будешь со мной дружить?
– В каком смысле?
– Ну, я думаю, что ты не хочешь гнить в этом цеху бесконечно. Поэтому я и предлагаю тебе дружбу: ты пишешь пять явок с повинной, а я ходатайствую о твоём переводе в другой отряд, – в кабинете царила плотная мусорская атмосфера. Если бы не зековская роба, то я бы не усомнился, что передо мной сидит опер.
– Я не могу писать явки с повинной, так как по воле был далёк от преступного мира, да и делюга, за которую сижу, тоже не моя.
– Старая сказка, Юра, ты что, меня за лоха держишь? Не совершал, говоришь, ничего? Не поверю. А даже если и не совершал, то придумай! И ещё, слушай о чем зеки в отряде говорят: может, кому не нравится, как их здесь дрочат, может, кто в побег собрался, и так далее, а потом будешь мне говорить.
– Я не стукач, и ничего слушать не собираюсь.
– Хорошо… Посмотрим, как ты через неделю заговоришь. Пошёл вон на полы!
И я, со своей дико ноющей ногой, попёр тереть пол, но, не пройдя и одного раза до конца цеха, не выдержав боли, упал не в силах встать.
– Кто это там разлёгся? – в дверях стоял завхоз карантина по кличке «Ермак». – Помогите ему подняться и ко мне тащите.
С помощью двоих узников карантина я кое-как уселся на стул в его кабинете. Боль стала потихоньку утихать.
– Ну, ты чё на полу-то валяешься? – с улыбкой начал беседу Ермак.
– Нога болит, не могу раком ползать.
– Я видел у тебя какие-то наколки на руках, откуда, с тюрьмы?
– Да нет. Я по воле музыкой занимался, сам играл, вот и набил себе несколько заморочек.
– А на чём играл?
– Я пел в основном, а так могу и за барабанами посидеть.
– А знаешь, есть такой барабанщик Дэйв Ломбардо?
– Конечно, слышал. Это драммер «Слэйера», их творчество мне по душе.
– Ну вот, бля, хоть кто-то в этом гадюшнике нормальную музыку слушает, а то заезжают одни пидоры, да попсёры, даже поговорить не с кем. У меня здесь в лагере знаешь, какие диски есть? Тебе и не снилось, потом покажу. Значит, на барабанах играешь? Ну что ж, позже проверим, если пиздишь, не вылезешь отсюда до конца срока, понял?
– Зачем мне обманывать?
– Ну ладно, иди вату щипай. На полы тебя ставить не будут. Свободен пока.
Любовь Ермака к музыке спасла меня от злой участи подохнуть под ногами бригадиров и мусоров.

Находясь в неволе, каждый старается себя чем-то заморочить. Когда в зоне ты чем-то занят, то время идёт намного быстрее.
Одной из таких заморочек стал для меня колледж. Начальство лагерька нашего решило провести эксперимент и ввести в зоне возможность заочного обучения. Данным предложением заинтересовали Саратовский Государственный профессионально-педагогический колледж им. Гагарина.
Почему я решил, что мне надо учиться в колледже? Первая причина, это конечно разнообразие, во-вторых – какое-никакое образование, в-третьих – учителя с воли. Ведь в этом лагере было практически невозможно встретить нормального, вольного человека. Ну и, в-четвёртых, если не будешь учиться в колледже, обязательно заставят учиться в местном профессиональном училище (ПУ), которое меня нисколько не вставляло.
С этим ПУ особая история: обычно летом собирают списки всех зеков и смотрят – кому сколько сидеть осталось. И вот тех, которым оставалось до звонка больше года, автоматически зачисляли на обучение. Если получилось, что ты уже отучился в ПУ, то тебя зачисляли на другую специальность, так как учиться в колонии обязаны были все. Вот и получалось: сколько лет человек в этом лагере отсидел, столько корочек местного ПУ он и получил. Исключение составляли огромные срока (не было столько специальностей). Я не думаю, что наши мусора предполагали, что на свободе котируются корочки зоновской шараги, просто им был важен показатель колонии по образованию зеков, с чем они прекрасно справлялись. Поэтому, колледж был лучшим выбором. Да и учиться там надо было лет пять. Я не ставил себе цель получить в этом заведении образование, просто это было своего рода прикрытие от разного вида геморроя.
Первого сентября, как и все учащиеся, мы пошли учиться. Так как обучение такого рода проводилось впервые, в зоне был ажиотаж. Сюда приехала куча корреспондентов, как местных, так и представителей центральных телеканалов ОРТ и НТВ. Подготовка к приезду столь важных гостей оказалась для зеков каторгой. Целые сутки перед Днём Знаний все занимались тем, что вылизывали колонию, в буквальном смысле слова. В каждом бараке проводилась генеральная уборка, везде носились козлы и проверяли наличие наглядной агитации на стендах, внешний вид зеков, сансостояние барака и т.д.
Весь асфальт в колонии вымыли мочалками с мылом. В этот злополучный день ни один зек не смог спокойно попить чаю: во-первых, не было времени, во-вторых, все помещения после уборки были закрыты. Всех «неблагополучных» и грязных зеков увели на промзону, чтобы они не портили пейзаж. В отрядах оставили чистеньких и свежевыбритых «молодцев». Всех заранее предупредили, если вдруг какой-нибудь корреспондент спросит, как нам тут живется, то, не дай Бог, кто-то скажет, что плохо. Поэтому в этот день все улыбались и говорили, что живется здесь просто замечательно.
Нас, студентов-заочников, завели в учебный класс, раздав каждому бумажки с тестами. Всю эту процедуру снимали на видеокамеры. Потом на время камеры выключили и всем сказали ответы на вопросы в тестах. После того, как все мы успешно «прошли» тестирование, камеры заработали вновь, и учитель демонстративно объявил, что все мы зачислены в колледж. Так я стал студентом. А вечером, в девятичасовых новостях, я лицезрел свою морду по Первому каналу российского телевидения.

Однажды по колонии прошёл слух, что к нам привезли отбывать наказание известного писателя и политического деятеля Эдуарда Лимонова. Пока писатель находился в карантине, я стал подбивать Антона, нашего завхоза, на то, чтобы тот заикнулся перед начальником о переводе Лимонова в наш барак.
– Вот смотри, – говорил я завхозу, – отряд у нас передовой, показательный, как раз здесь и должны сидеть такие люди.
Почему я хотел, чтобы Лимонов сидел с нами? Ну, во-первых, не каждый день в колонию заезжают известные личности, а во-вторых, судя по телерепортажам и прочитанным мной книгами этого писателя, с ним стоило познакомиться. Я понимал, что это будет отличный собеседник, каких в зоне не сыщешь.
Антон согласился на моё предложение и закинул удочку хозяину.
И вот, спустя неделю, вернувшись со столовой, я увидел в локалке ничем не приметного, пожилого мужчину в очках с большими линзами, этапной робе, с матрацем на плече и сидором в руке. Это был Лимонов. Без знаменитых усов и бороды его сложно было узнать. Обычный дядька, зек, которых в лагере сотни.
– Ну, здравствуйте, Эдуард, – поприветствовал я писателя.
– Здравствуйте, молодой человек, мне куда?
– Пойдёмте со мной, я покажу, где Вы будете жить, – предложил я, и жестом показал следовать за мной.
– Вы в «общаке»? – сразу задал я вопрос писателю, так как был наслышан о его первой скандальной книге.
– Да, я в «общаке», – твёрдо ответил писатель.
– Вы уж извините меня за такой вопрос, но каждый третий в этой колонии читал «Эдичку», а это зона, сами понимаете...
– Извините, молодой человек, как Вас зовут? – спросил Лимонов.
– Юрий.
– Очень приятно. Ну, так вот, Юрий, Вы правильно поступили, задав такой вопрос. За время моего заключения его задавали мне неоднократно, и, честно говоря, уже заебали с этой книгой! Я уже начинаю жалеть о том, что назвал главного героя книги своим именем. Но поймите, Юрий, это всего-навсего художественное произведение.
– Вот Ваша кровать, тумбочка, располагайтесь пока здесь, а если не понравится, то позже что-нибудь придумаем, – сказал я Лимонову, подведя его к свободной шконке на первом ярусе по соседству с комнатой «НЭВ».
– Да что Вы, Юрий! Все устраивает. Я человек неприхотливый.
– Ну и ладненько, Вы пока тут устраивайтесь, а мне пора. Вечером увидимся.
Оставив Лимонова в бараке, я пошёл в колледж.