 |
«Какая тварь догадалась обклеить обоями потолок? А-а-а, бабушка…», – мелькнуло в сознании, и он тут же застонал, попытавшись оторвать голову от подушки. В самом центре черепа засела иголка и от малейшего движения мучительно напоминала о количестве выпитого вчера алкоголя.
«Так нажраться накануне Дня Учителя, с хуя ли… праздник мне, что ли…».
Встал, с нечеловеческими усилиями, превозмогая все симптомы тяжёлого похмелья. Не узнавая себя в зеркале, под шум воды из под крана вспоминал вчерашний день и чуть не плакал от унижения.
…После «учительского» гулянья (Андрей был преподавателем физкультуры), он добирался домой один с помощью стен, заборов и других предметов, помогающих удерживать равновесие. Встретились ребята из 10-го «А», поддатые, конечно, но не до такой же степени. С ними была Маша, красивая школьница – он знал её давно, запомнил из-за больших задумчивых глаз. Да и вообще девчонка ничего себе… Парни пьяно заржали, а она глянула строго и ласково, с молчаливым, правда, укором, – учитель всё-таки, – и поскорей увлекла за собой кривляющихся одноклассников. Андрей (для них, конечно, Андрей Палыч) не нашёл ничего лучше, чем глупо ухмыльнуться вслед, и продолжил подвиги человека-паука, цепляясь за параллельные его пути предметы. Потом – провал в памяти, пропасть.
Дрожащими руками, сыпанув в кружку дерьмового растворимого кофе, стал заливать его кипятком. «Ебать Трахтенберга», – выругался вновь, не вникая в смысл утреннего наваждения, когда кипяток полился через край кружки. Руки дрожали. «Три урока, потом окно, и пятый… в таком состоянии… Похмелиться? Левкина ж без вазелина выебет, мать её…». Левкина была директрисой.
По дороге в школу его мутило. Октябрьские сухие листья, восторженные первоклашки за руки с бабушками-дедушками, а в их руках яркие, украденные с городских клумб, цветы. Сзади раздался смех. Андрей понял, что смеются над ним, и, уткнувшись носом в поднятый воротник, специально замедлил шаг. Группа вчерашних подростков обогнала его, со смешками оглядываясь, исчезла за поворотом. Одного, который был в бомбере, Палыч узнал. Козлов был грозой школы, его побаивались учителя. Бритый, наглый… кто его знает? Вчера с Машей за руку шёл…
Первые два урока Андрей предоставил детям играть в волейбол – пусть бесятся, хрен ли, пятиклашки... Сам просидел в своём кабинете, лбом на столе, пытаясь хоть немного унять пульс. Отравленная кровь тяжёлыми накатами била в виски, он глох и корчился от гулких ударов мяча и детских криков. Звонок резко возвестил о третьем уроке, с 10-ым «А».
Они уже выстроились в шеренгу и с интересом разглядывали его опухшее лицо.
- Равняйсь, смирно, вольно, – буркнул Андрей Палыч.
- Как праздничек встретили, Палыч, весело? – издевательски-сочувственно поинтересовался Козлов, боднув воздух бритой головой.
- Всем двадцать кругов по залу, Козлову – двадцать пять.
Андрей знал, что это не наказание для здорового парня и что он не сумел поставить его на место. Только не сейчас. Господи, только не сейчас…
- Дежурный! После пробежки – с журналом ко мне, – распорядился он и ушёл к себе в кабинет. Сел за стол, сдерживая тошноту, потом опустил свинцовую голову на предательски подрагивающие руки, внутренне корчась от похмельного чувства вины. Через некоторое, недлинное время, постучав, зашёл дежурный.
- Отсутствующие? – кинул Андрей, не глядя на вошедшего.
- Двое.
Едва заметно, но всё же, он вздрогнул от голоса: Маша в свободных комуфляжных штанах, в чёрной майке в обтяжку, блестя глазами, протягивала ему классный журнал.
- Отсутствующие? – повторил хрипло, скрыв в склонённом над журналом лице краску вчерашнего позора.
Щекотные, потрясающе пахнущие волосы коснулись его лица: Маша тоже склонилась, указывая нужную строчку.
Неуместная тошнота снова подступила к горлу.
- Иди… Бегай.
- Так я всё уже, двадцать кругов. – Голос её улыбался. Палыч поднял красные глаза и окинул взглядом спортивную фигурку девушки. Маша улыбалась глазами, улыбались её русые волосы, схваченные в хвост, и вся она была такая стремительная, разгоряченная пробежкой. Неизрасходованная юная сила таилась в стройных, подрагивающих ногах, в независимости от рук, свободно держащихся за край его учительского стола.
Андрей внезапно обнаружил, что думает подробными образами.
Он торопливо, сдерживая тошноту, сказал:
- Пятёрка. Отдыхай. – И снова уронил голову.
- Андрей Палыч, а почему у вас Путин на стене висит? – в её интонации послышалась неприязнь. Он подумал.
- Путин – президент.
- Да знаю, – Маша нетерпеливо дёрнула плечом. – Кабинет ведь спортивный!
- Ну-у, он борьбой занимался. Самбо там, дзю-до…
- Кличко круче, – убеждённо сказала Маша. – Повесили бы Кличко.
- Девочка, отдыхай, – взмолился несчастный учитель. Ему по-прежнему было нехорошо.
В зале некоторые ребята уже сидели на скамейках и весело трепались о чём-то своём. Большинство же, раскрасневшиеся и мокрые от пота, дотопывали оставшиеся круги с поспешностью затраханных ослов.
Самая жирная, Надежда, бухнулась на скамейку и выстонала: «Всё, ставьте пару, я больше не могу». Огромное вымя десятиклассницы ходило ходуном и Андрея передернуло от гадливости. «Чего ж ты тогда можешь вообще…»
А Маша куда-то исчезла…
…По дороге в «учительскую» он, насколько был в состоянии, размышлял: «И правда, почему Путин? Но ведь у всех Путин, ебать Трахтенберга!». И чуть не плюнул от досады под ноги проходящей уборщицы. «Привязался, как банный лист. Кто он вообще такой, этот Трахтенберг?».
В учительской царило непонятное возбуждение. Учителя, сбившись в кучу, галдели на все лады, возмущённо жестикулировали. Вдруг из их круга вырвалась Маша, как и была пятнадцать минут назад – в спортивной форме, только сейчас её лицо словно закаменело.
- Я и так проживу, без вашего аттестата! В другой школе доучусь, пошли вы! – звонко и зло выкрикнула она и хлопнула дверью.
- Что случилось? – спросил Андрей.
- Поймали во время урока, листовку ихнюю пыталась повесить у столовой. Лимонов им мозги промыл национальным большевизмом. Лезут туда, словно мёдом намазано, – радостно хохотнул физик Алексей Василич, – экстремисты… – и выругался.
- А потом, глядишь, жилые дома взрывать будут, как скиньхеды на Черкизовском, – прошептала старенькая химичка. – Я-то смотрю, девчонка эта всё в штанах да в штанах и с Козловым этим ходит… С твоего урока сбежала, Андрюша.
- Я и говорю: уберите её из моего класса! – взвизгнула тощая историчка Нелли Юрьевна. – Когда революция была она знает, а в минуту молчания 11-го сентября она не встаёт! Их же там зомбируют, они людей ненавидят и негров! Всех таких мне в класс пихают, Козлов вообще в белых шнурках ходит и свастики на доске рисует… И дерзит, что это древняя руна солнца! – Нелли Юрьевна почти рыдала, некрасиво скривив лицо.
«Людей и негров», – тупо подумал Андрей.
- Неля, дай телефон, я её матери сам позвоню. Василич, сменишь меня на пятом? Я потом за тебя два урока отработаю, а?
Алексей Василич хотел возразить, но, оценив опытным глазом состояние коллеги, махнул рукой.
«Что им листовка эта далась? ‘‘Почему Путин висит?’’ – мысленно передразнил он. – Тебя ебёт, кто у меня в кабинете висит? Вот Трахтенберга возьму и повешу», – ожесточенно шагал он домой.
От быстрого движения у Андрея потемнело в глазах, он ввалился в квартиру, обливаясь ледяным потом. Чувствуя, что терпеть уже не в силах, рванул ближайшую дверь, – в ванную, – резко согнулся над белым провалом и только успел подумать: «за что девчонку, гады… ебать Трахтенберга!», как его вырвало. Рвало долго и мучительно. Палыч чувствовал, как с адской болью сокращается желудок, выталкивая из себя вчерашний позор, перекошенные лица коллег, толстую Надежду и, – с особенной болью, – квадратную рамку с фотографией бледного человека с водянистыми глазами, всю мерзость пережитого дня, всю тошнотворную несуразность его жалкой жизни с пьянством и недавним разводом…
Включил воду и попытался отдышаться. Всё постепенно исчезло в бурном водовороте. Ему стало намного легче.
Почти окончательно придя в себя после выблёвывания президента, пустой и просветлённый, сидел на кухне. Мысленно раскручивал назад свою нелепую жизнь. Дождался вечера. Позвонил.
- Алё, это Маша? Её мама? А Машу можно?
В телефоне было слышно, как что-то жарилось на сковородке, наверное, котлеты с луком. Он представил себе её огромную мать в засаленном переднике, с красным лицом и половником в ручище, – и пожалел Машу.
- Да. – Машин голос прозвучал раздражённо.
- Маша, это Андрей Палыч…
- Не надо больше звонить, не буду я учиться всё равно, не буду, понятно?! Не бу-ду!!!
- Маша… Кто такой Трахтенберг? – удивляясь самому себе, робко спросил Андрей.
Молчание длилось довольно долго.
- А вам зачем? – наконец раздалось в ответ настороженно.
- Да так… Слушай, называй меня на «ты», и это… Можно эту листовку почитать? Знаешь, мне просто любопытно, за что сейчас красивых и умных девок из школ выгоняют. А ещё мне интересно, чем вам мозги промывают. Может и мне промоет, а то уж очень засраны, не понимаю ни хрена.
В телефоне царило молчание. Маша явно не ожидала, что разговор с физруком развернётся именно так. «Сейчас, или никогда», – подумал Андрей. И через секунду: «Только сейчас!».
- Давай встретимся, и ты мне всё расскажешь, – почти взмолился он. – В свои двадцать семь я кое-что умею, но ни черта не знаю. Не знаю, ради чего живут миллионы таких как я, почему они не стремятся к правде. Почему этими миллионами командуют проходимцы и лицемеры. Я не верю ни единому их слову. Видимо давным-давно, в детстве, мне всё неправильно объяснили. Я тоже больше так не могу!
- Ладно, завтра в пять у Вечного огня. – её голос звучал удивлённо. – Я с Козловым подойду. А знаешь, что?.. – лукаво прозвенело в трубке, – ебать Трахтенберга!
- Ебать… – выдохнул в ответ Андрей Палыч, даже не подозревая, что отныне он – почти партайгеноссе.
Бросив телефонную трубку на аппарат, он упал на диван, хохоча во всё горло, и раз десять подряд повторил эту, наконец-то отпустившую его сознание фразу.
Ему было всё равно, с кем придёт Маша. Дело было не в ней. То есть, не только в ней. Ну, конечно, и в ней, но не только...
Чувствовал он себя освобождённым и почти счастливым. Всё начиналось с ноля. Ебать Трахтенберга!..