Статьи:

Дорогая пропажа
Неожиданно пропал Мавроди. Он сидел через две камеры от меня и на один этаж выше...
Который из братьев Мавроди это был, я не знаю, скорее всего – Владимир. Возвращаясь от адвоката назад к себе, я заглянул в глазок его камеры и увидел неряшливого человека в адидасовском костюме, держащем на коленях ноутбук. Некоторые продвинутые з/к фантазировали и утверждали, что у Мавроди даже беспроводный Интернет есть. Думаю, что это был перебор. Даже наши продажные мусора не решились бы на такое. Да и сам бизнесмен наверняка понимал, что его доступ в интернет был бы просто подарком для следствия.
В камере, где он сидел был холодильник, два телевизора и все остальное, что сниться малолетним зекам в их нехитрых снах. В холодильнике стояла водочка, которую друг Лёни Голубкова очень уважал. Мавроди отстёгивал кумовскому собранию во главе с хозяином централа за неперевод в дурные хаты и просто за покой, в конце концов. Когда следаки по его делу во внеочередной раз начинали копать – платил больше, переставали – меньше.
Он отстёгивал на воровской общак, – как всякий «барыга»: на поддержание хода воровского.
Он отстёгивал блаткомитету спецкорпуса, на котором сидел.
Сидеть с ним было нелегко, но харчёво. Человек сидевший с ним рассказывал мне, поклявшись мамой, что в хате установлена видеокамера, которая всё пишет, один из сокамерников даже не скрывает что является ссученным осведомителем, менты постоянно рядом, и вообще обстановка морально угнетающая. Зато – хорошая еда, чистая как слеза водка, баня в любое время (а не раз в неделю, как у остальных), девочки для сокамерников (сам он не был замечен за этим делом в камере).
…Весь день на нашем квадрате была непривычная суета. Дорога тусовала во все стороны срочные малявы, старые зеки перемахивались платками на давно забытой тюремной азбуке, крики на решках. Смотрящий за квадратом кричал кому-то: «Малява дошла?». «Да, Серега, дошла». «Каков ответ?». «Нет у нас такого. Если что – отпишемся».
Наконец, в нашу хату пришел прогон от вора, в котором сообщалось, что Маврод засухарился от братвы, лаванду на общак не дает, и что найти этого сукиного сына нужно в краткие сроки. К тем, кто будет покрывать урода, применят соответствующую кару, а кто проявит сознательность – тому почет и уважение. Дальше, как обычно, шли пожелания всех благ, воли, удачи во всех начинаниях и подпись смотряги.
Все прояснилось: надоело МММ-щику платить всем кому не попадя за огрехи в своей биографии, и решил он платить только хозяину Бутырки. Нашел тот ему тихую маломестную камеру, подсадил к нему людей посговорчивей, которые никому ничего не скажут, а за это получат материально-гастрономический оазис в серых стенах Бутырского Замка. В каком-то роде этих зеков можно было назвать штрейкбрехерами уголовных ценностей. Все! Пропал богатенький Буратино…
Нашли его через неделю: отследили куда вертухай по вечерам зачастил, относя голубоголовые бутылки «Гжелки». Мавроди заплатил штрафные, добавил невыплаченные в срок взносы на Благо Общее, и накрыл поляну для смотрящего. В общем, все стало на свои места: вновь зашелестело бабло кумовьям, ворам и блаткомитету.
Его сокамерников поймали на подходе к прогулочному дворику и долго били ногами. Мент, что их конвоировал, стоял в сторонке и молился, чтобы их не забили до смерти.
Мне не было их жалко и не было жалко Мавроди. Наверно, это врожденная классовая ненависть.

Понаехали…
В октябре меня впервые «заказали слегка», то есть повели на свиданку. Провели по длинным коридорам четвертого и первого корпусов и затолкнули в длинный зарешеченный «отстойник», где уже стояли другие зека. Они ждали своей порции радости от встречи с родными. Большинство – мечтательно молчали, привставали на цыпочки, и выглядывали вновь входящих, стремясь разглядеть за спинами охранников своих близких (матерей и отцов, жен с маленькими детьми и подростков-сыновей). В эти самые минуты я впервые услышал про «Норд-Ост»… Вообще-то прислушиваться к чужому разговору тюремная мораль (как и любая другая) запрещает. Поэтому я, как вежливый человек, сначала дождался когда обронивший это слово замолчит, и после этого обратился к нему.
- Братело, слушай, – вежливо начал я, – хату нашу мусора заморозили, дороги рвут, на весь корпус карантин недельный повесили. Что происходит-то в мире, какие слухи, а то телика нема...
Он пересказал всё что знал про «Норд-Ост», все новости. Затем сказал, что особорежимникам на централе объявили усиление (во время усиления «особиков» можно отстреливать без судебных проволочек, если что не так), сказал что у «барыги-азербота» с его хаты «там» грохнули жену и тот только ждет когда увидит поблизости чеченца. Несколько человек присоединились к беседе и сказали, что настроения погромные. Старый Якуб, стоявший рядом и в нычку от конвоя куривший свою «Приму», харкающим голосом изрек: «Сейчас на воле чеченам не сладко, братва. Увидите: нас ждет большой завоз и уплотнение наших рядов.
«Большой Завоз» начался через неделю. Грохотали открывающиеся и закрывающиеся тормоза камер, конвоиры водили за собой толпы патлатых людей. И пришли «чехи», и пришли они почти в каждую хату. Были здесь чеченцы высокие и низкие, черные как угольная пыль и светловолосые, горбоносые и не очень, чехи-москвичи из первой волны 91-го года и чехи из горных аулов, толстые и доходяги, педерасты и приблатненные. Вообще, тот октябрь принес на Бутырку новую диаспору и процесс чеченизации России начался именно с московских тюрем. Большинство из них сели за один-два патрона (ст. 222 УК РФ) или десять грамм травы (ст. 228 УК РФ) случайно найденных в их карманах заботливой московской милицией.
По моим прикидкам на Бутырский Централ после «Норд-Оста» заехало более восьмисот чеченцев. Я не думаю, что наша тюрьмушка была одинока тогда в своем гостеприимстве.
Один из чеченцев рассказал мне тогда их национальный анекдот:
- Стоят трое горцев: сван, дагестанец и чеченец. Все трое на одно лицо, все трое в одинаковых черных пальто и меховых шапках, ничем не отличаются друг от друга. Как узнать кто из них чеченец? А?
Я не знал.
- Тот чеченец, кто заправил пальто в носки, – мой собеседник заливисто, от души, засмеялся.
Заправлять штаны в носки это опознавательный знак «ваххабитов». Таких людей за время отсидки приходилось встречать не раз.
Если хочешь знать, кто перед тобой – смотри на носки.

Наливай!
«Кид» проигрался и пил уже четвёртый фаныч воды.
Кид – молодой рыжий москвич, автоугонщик. Погремуху свою он получил за особенности дикции. Он не говорил, а прямо-таки блеял: «нн-е-е-т, да-а-а, коне-е-ечно» и т.п. Но называть его «козлом» было не по понятиям, поэтому окрестили его Кидом (так же как пиратского капитана).
Он проиграл партию в «русский покер». В отсутствии у нас денег, игра шла всё же «на интерес», а именно – «на воду». Проигравший выпивал, а точнее – вливал в себя оговоренное число полулитровых кружек-фанычей, выданных нам заботливой администрацией.
Первые два фаныча он выпил, третий влил в себя, четвертым давился, страшно при этом кривляясь. Оставалось еще два. Пятый фаныч растянулся в потреблении на сорок минут (это ничего, срок «возврата долга» у него до утренней проверки, а не то объявят фуфлогоном и отправят в сторону санузла).
Шестая кружка на удивление легко вползла в Кида двумя глотками, и он затих как штангист, фиксирующий поднятый вес. Он хотел, что-то победно прокричать, но не смог. При попытке сделать шаг его пробило, и в раковину отправилось изрядное количество только что выпитой воды. Он улыбнулся, и азартно блестя глазами, предложил сыграть на девять кругалей. «Законное право отыгрыша», – верещал он, заплетающимся языком перестав даже блеять…
На этот раз проигрался я. Девять кругалей воды – не шутка, тут с лёту не возьмёшь. Накипятив воды, остудив до тёплой температуры и слегка подсолив, я начал вливать её в себя. Пять кружек выпито вполне благополучно, разве что по жопе побежали холодные мурашки (хорошо хоть вода тёплая, а то…). После шестого сходил на дальняк, отлил абсолютно прозрачную, без намёка на желтизну, мочу. После седьмого и восьмого фаныча голова кружилась, глаза слегка подводили в оценке расстояния между мной и кружкой.
Девятый фаныч вызывал рвоту после каждого глотка. Брюхо было набекрень, в глазах двоилось. Допив наконец воду, я блеванул в последний раз (наверно около литра), и тут вдруг понял, что мертвецки пьян. Все симптомы были на лицо: тяжелая эйфория, нарушение координации, несвязанная речь.
Так что вот так вот, ребята: пять литров воды замещают пол литра водки. Вставляет так же, и практически за бесплатно. В Москве, на централах столичных 0,5 водки стоит от 800 рублей и выше (в провинции, конечно же, дешевле). Рецепт этот я не патентую, и дарю всему человечеству.

№ 90
Это была моя первая хата. Меня с подельником Лехой Голубовичем привезли с Петровки, ночь я провел в «стакане», на утро прошел флюорографию, подписался, что не являюсь вичевым, и получил матрас (ложек-чашек не было, выдали пластмассовый одноразовый набор). Толпу невыспавшихся новичков, похмельные охранники, повели раскидывать по камерам. Возле хаты № 90(не хаты № девяносто, а хаты № девять – ноль и только так) выкрикнули мою фамилию и фамилию молоденького маньяка Пашки Югова. С грохотом открылись тормоза, я вошел в камеру и… сразу же замер. Это было действительно неслабое зрелище. Все свободное пространство передо мной занимали бритоголовые и лохматые головы, небритые рожи, мертвые глаза (особенно много было глаз). На тридцать шесть шконок, как я впоследствии узнал, было девяносто человек, мы с Юговым здесь были явно лишние.
Поговорил со смотрящим. Объяснял долго и вдумчиво, что, мол, не скинхед, а – нацбол, что политический и прочее. Думаю, он не понял. Но его заметно подламывало, а тут как раз прислали дозу, поэтому было ему не до меня. Пошел устраиваться, брезгливо морщась. Я еще не знал, что эти страшные и изможденные морды надолго станут для меня привычными и даже в чем-то родными, поэтому, как у любого новичка, у меня начался гон. Я чувствовал себя как бойцовская рыбка, брошенная в переполненный аквариум с такими же рыбками. Моим первым неприятным открытием стало понимание того, что я не круче всех. Это было странное чувство, так как я был достаточно отвязанным парнем у себя в районе. Я совершал ошибку за ошибкой: умудрился посраться с азербайджанской диаспорой и близкими смотрящего, немного взбудоражил мужиков несогласием с телевизионными пристрастиями братвы (до сих пор ненавижу «Муз-ТВ»). В общем, меня явно ждали серьезные проблемы в будущем, и, хотя я неплохо говорил на местном арго, я чувствовал, что еще немного и меня уроют.
Самое поганое, что слезть с «блатной педали», как мне советовал смотрящий, я уже не мог: было бы еще хуже. Я сел на скрученный матрас и стал думать о сложившемся положении. Ничего мне в голову не лезло. Рядом присел «Учитель» – абсолютно белокожий таджик, лет за сорок, похожий на татарина. Он действительно был учителем русского языка до 91-го года (поэтому говорил без акцента), а в хате № 90 он выполнял роль неформального лидера среднеазиатов, и, пользуясь своим педагогическим опытом, слегка смягчал дикость нравов своих соплеменников. Помолчав немного «Учитель» вдруг произнес: «В мир я пришел, и не было солнце встревожено». Я поднял на него глаза и удивленно ответил: «Умер я, и сияние светил не умножено». Он вздрогнул, и продолжил: «Так скажите мне люди, зачем я пришел». Дальше мы проговорили вместе, одновременно: «И зачем моя жизнь второпях уничтожена?».
Это был один из рубаев Омара Хайяма. Мы читали их друг другу почти всю ночь, а потом, таясь от взглядов таджикских и узбекских братьев, пили чифирь и закусывали копченым салом. Он ловко закидывал в рот кусочки свинины и делал вид, что ест хлеб, когда на него глядели стражи исламской морали.
Эта ночь дала мне возможность успокоиться и найти решение своих проблем. Спасибо двум таджикам.