|
Немногочисленные лица и лики приговорены к повешению на стенах музеев и храмов, приговор написан жиром и силиконом на бесконечных порченых харях. Вчера в новостях, после обеда, красотой объявили глянец, отсутствие прыщей целлюлита и мысли, культ туалетной бумаги у засранцев, остальные культы побледнели и скисли. Всё очень серьёзно, смех только сквозь слёзы, Можно и с потом, но не от ебли, а от убийств и тяжёлой работы. Иначе пиздец, слышите пиздец, под хихиканье идиотов. Иначе хари в храмах, на лики в рамах, Лица на жопы до-после липоксации. Гуманные убийцы, с улыбкой подвесят нас за яйца, Раскатают до толщины плакатов "их разыскивает миллиция". Не все успеют умереть, но все изменятся. Мы ещё увидим, превращение бабочки, В гусеницу тритдцатьчетвёрки Давящей то, что осталось от гуманизма. Сияющая мельница свастики Свернёт простыню небес, Явится голеньким нам новый Иерусалим анархо-фашизма. Я отряхнусь, улыбнусь, и пойду поздороваться с Иисусом и Лениным, вежливо кивну Муссолини и Гитлеру, вежливо беседующим с красавицей Крупской. Я надеюсь не встретить там солженицына с джоном ленноном. А потом обязательно, вы слышите! Обязательно! Положу букет из разноцветных ангельских перьев К золотому постаменту алмазного монумента Вконец развоплотившегося ницше Фридриха. Ты хотела подарить мне как у Че, и многих берет. Я сказал, - только на день рождения! А себе ты хотела кастет. Я сказал, - на такие тонкости кастетов не делают, ты и кастет, - это друг парадокс. Ты засмеялась, покружилась, попрыгала, - я три раза ходила на бокс! Тебе я хотел в подарок, тату "лимонку", всё как надо, на правом плече. Ты наморщила нос и задумалась. - Нет попозже, когда я стану как Че! Подарки не подарились, хотя прошло день рожденье, с ножиком за голенищем, пришёл новый год. Ну и чо! Ведь целых десять дней! как компостер у пьяного кондуктора, не закрывался в улыбке щербатый рот. А потом стал плоской кривой полоской обречённой как поступь маршевых рот. |

