 «Царь» |
Новая фреска раблезианца Павла Семеновича Лунгина с гофманианским Петром Николаевичем Мамоновым так же открывается сценой торжественного облачения Первого Царя Всея Руси, Ивана IV . Правда, туалет Рюриковича ладится не так ловко как у просвещенного француза. Черная ряса, парчовое платье, шапка-Мономаха, у царского крыльца под присмотром бравых опричников (которые и наряжали царя) дожидают бояры в обносках ради царской потехи. Шанса на доступ к Телу у оборванцев нет, соответственно, встреча не сулит радости ни пастырю, ни стаду, ни зрителям подглядывающему за Историей из-за хилого плеча тирана.
Историю можно рассказывать по-разному. Можно говорить о большом и сильном. О том, например, что и в ветхих русских «безобразиях» дышал железный интеграл, что кровь трудных побед над внешним и внутренним врагом лилась не зря (в это свято верят лунгинские стрельцы и опричники). В таком случае у Лунгина могло получиться как бы сталинское кино «второй свежести». А можно рассуждать о духовном с бездуховным. За духовность в «Царе» отвечает митрополит Филарет в исполнении Янковского (бледная сюжетная линия, тотальная несыгранность с Мамоновым - главный провал картины). Лунгин пытается нащупать срединный путь – представить Историю как огромную мастерскую, в которой идет битва с хаосом за души и смыслы, ничего еще не поставлено «на века», но сомнений в том, что главное устоит и в светопреставлении, нет ни у единого героя мистерии. В таких «достоевских» обстоятельствах в сам-деле уместен разговор о ценностях, последних пределах и новых правах, которые пытаются вести владыка Земли и раб Господень… Такое у нас тоже было. Текучий наэлектризованный быт исторической стройки с разговорами разной интенсивности проявлялся, скажем, в «Андрее Рублеве» и в «Коммунисте», вздымались и гибли сильные люди - с кровью, со слезой, со сжатыми челюстями. «Царю» не свезло, он царствует в расчеловеченной пустыне. Неслучайно, «Грозный» смахивает на сумасшедшего директора цирка - фокусничает с платьем, балуется с подданными, шутит с догматами Церкви. «Царь» Мамонов, конечно, никакой ни Царь, а подпольный стиляга с искрой (талантливо, но несущественно) наигрывающий форсового уркагана пред светлыми очима ленкомовского брахмана. Такой материал мог бы сложиться в кино в анемичном безвременье «Ассы». В жесткую пост-бумеровскую эпоху оппонентам любых рангов пространством для дискуссий служит дикое поле, где эффективна только одна модель поведения – «гоп-стоп». Тут категорически противопоказаны разговоры, выгодно только решительное действие, еще выгоднее заставлять действовать других, чем от души забавляются режиссер с «Царем» в сценах битв, пыток и прочих вкусных безумств. Однако, славен «Царь» совсем не ими. Как у всякого чуткого, проницательного мастера, у Лунгина нередки фильмы, которые умней, основательней и правдивей замысла и материала. «Царь» таков по нескольким основаниям. Первое. Двойне дно. Царское юродство, приправленное «диалогами с культурой» (с безобидным Филаретом-Янковским) служит «Царю» прикрытием для искоренения воевод (в числе прочих патриаршьего племянника). Второе. Подлинный оппонент у «Царя» все-таки есть. Только это не «добрый барин» Филарет, а истеричный опричник (Охлобыстин). Этот юродивый берсерк - единственный персонаж, совершающий в картине некую духовную эволюцию от рыжего клоуна к лже-мессии. Неистовый Вассиан с избыточным коварством оттесняет Филарета от царского тела и немедля призывает Ивана Васильевича… покончить с «вавилонской блудницей», его же Царицей (натуральной ведьмой ловящей кайф от закланий качественных стрельцов). Все это совсем не со зла, Вассиан – преданный духовный сын, искренний оппонент, вероятный любовник «Царя». Жаль, линия Мамонов-Охлобыстин урезана при монтаже.
Гомосексуальный подтекст господствует сегодня в каждой второй российской картине, виной чему не порочность режиссеров, а дефицит сюжетной фактуры – в диком поле, как и на зоне, апелляция к гомосексуальному опыту выступает и как способ утвердить статус, или же конвертировать его в материальные блага, и как наглядное объяснение мира, где нет цены семейным и прочим ценностям, зато с избытком поводов для садо-мазо. Такой реалистичный, едва намечающийся у Лунгина поворот сюжета «с вытеснением духовки» мог бы лечь в основу эротического мюзикла или официальной концертной программы ХХ съезда Единой Партии, 80-й Рождественской встречи Аллы Пугачевой, Второго с волосиной Поместного Собора Святой Церкви Повсеместной Евразии. В ритуале Исправления Перегибов, порицаемый владыка воздвигается на президиум, последовательно освобождается от галстука (погон, клобука, париков) и подвергается очищающему насилию юнейшими (непорочными) членами сообщества. После чего Национальная История Бригады вновь признается Священной, Единой, Нефальсифицируемой, Навеки Модернизационной, а Мировой Кризис и Нелегкие Погодные Условия в целом преодолимыми. Не слишком фантастично, созвучно духу эпохи.