 |
По другую сторону стояли мусора с папками наших личных дел. Мои данные сначала проверил мусор, после чего их записали в свои блокнотики несколько козлов. Нас построили и повели в баню. Там, я получил робу: чёрный «лепушок», фуфайку, толщиной с байховую рубашку, х/б штаны на три размера больше моего, и феску, которая накрывала мою башку полностью, включая лицо. Ещё мне выдали ссаный матрац, «картонное» одеяло и пару простыней для детских кроваток. Пока мы одевались, рядом нарезал круги мусор и бил дубинкой нам по головам «для профилактики».
Затем мы оказались во дворе (в «локалке») небольшого барака, где нам приказали подождать. Ждали мы довольно долго, часа два, наверное, то и дело прикуривая сигареты. Наконец из барака вышел ухоженный зек:
– Ну, чё, уроды, расселись! Думаете, в сказку попали? Ни хуя! Короче, вот вам три иголки и нитки с тряпочками. Пишите на каждой тряпке свою фамилию и инициалы и пришивайте к матрацу, подушке и одеялу. Вам понятно?
– А что, на улице что ли? – поинтересовался один из нас.
– Ты чё, гнида, внутрь захотел, да?! Ну, пойдем. А вам, гандоны, времени на все это дело двадцать минут. Кто не успеет – пожалеет.
В барак нас пустили только после того, как зек, который не захотел шить на улице, выдраил мочалкой все полы внутри.
Утром нас разбудили до подъема и вывели на улицу убирать лужи. Убирать надо было тряпками, а на дворе стоял октябрь. Я отказался выполнять данную процедуру. Меня отвели в кабинет завхоза. Завхозом был мужик лет тридцати пяти по кличке Аркаша. Он был здоров, как бык, было видно, что он любит потягать железки.
– Ну и что? Ты отказник, что ли? – последовала серия ударов по моим почкам, и я осел на пол. – Пойми, друг, тут отказников нет. А если и бывают, то их переводят в петухи. Это красный лагерь, и как Хозяин скажет, так и будет. Никому не дано здесь идти наперекор режиму. Я вижу, ты с Москвы приехал, знаю, какие там понятия, но поверь мне, здесь тебя эти понятия приведут только к потере невинности. Не хочется, чтобы ты страданул, парень нормальный вроде. Не то место, чтоб права качать, понимаешь?
– Но тут же зеки сидят, неужто им нравится прогибаться под режим?
– Тут система, и отточена она до мелочей. А сидят здесь в основном маменькины сынки, которым нахуй ничего не надо. Будешь возмущаться, тебя сгноят здесь, а перед этим выебут.
– Но это же беспредел!
– Тут всё беспредел, и мой тебе совет, забудь это слово. Если сомневаешься в том, что я говорю, можешь идти в отказную, но даю сто процентов, что буквально через месяц я встречу тебя в столовой за петушиным столом. Поэтому, собери все гавно, какое в тебе есть и живи с ним. По-другому никак.
– Но ведь должны же здесь быть люди?
– Люди есть везде, ты поймешь это, когда посидишь тут подольше, а сейчас иди-ка лучше работай, я тебе и так дохуя рассказал, хотя ты этапник, которому нельзя знать ничего. Пойми, в этом лагере ты – никто!
Как-то утром один из нас не встал по подъёму. За это его сначала отпиздили завхоз и бригадиры, а потом пришли мусора и заставили его мыть унитазы, предварительно в них посрав. Парень этот отказался, у него сдали нервы, и он послал всех на хуй, сказав, что будет жаловаться. Его увели, и встретил я его спустя полгода, уже в зоне. Он был в петухах.
Через неделю нам сказали, что первые основы лагерной жизни мы уяснили и теперь нас переводят в отряд номер шесть (большой карантин). Оказывается, испытания на прочность ещё не закончились. После обеда нас построили и с вещами повели через всю зону в другой барак. Когда мы зашли в локалку, там никого не было, и бригадир, приведший нас, приказал нам ждать, а сам ретировался. Мы зашли в курилку и позволили себе выкурить по сигарете. Не успели докурить, как на крыльцо вышел бригадир:
– Вы чё, суки, курите? Кто разрешил? Вы охуели? А ну, давай сюда, бегом!
Забежав в барак, мы были препровождены в комнату НЭВ. Перед нами нарисовался другой зек, который стал рассказывать о правилах существования в шестом отряде:
– Итак, подонки. С этого дня вы – никто! Вы не можете ничего! Вам нельзя делать что-либо без спроса. Все передвижение по бараку и за его пределами строго бегом, ходить вы больше не умеете. Ссать, срать, пить и жить вам можно только с разрешения бригадира. Я вам скажу так: количество проведённого вами времени в нашем отряде целиком и полностью зависит только от вас. Все вы грешны, иначе не попали бы сюда, а значит, за вами есть и другие дела. Поэтому, каждый из вас должен будет написать пять явок с повинной, где расскажет про другие преступления, которые совершил на воле. Пока явок не будет, вы будете гнить здесь, а уж мы постараемся, чтобы вы тут подыхали, поверьте мне. А теперь, по одному ко мне на шмон.
Мой сидор опять подвергся очередному досмотру. Благо брать там было уже нечего. Но две пачки сигарет этот бугор всё-таки у меня выпросил. После шмона нам выдали нагрудные бирки и сказали пришить на фуфайку и лепень.
– Все сидора хранятся в каптёрке, – продолжал бригадир, – каптёрка работает только в вечернее время, поэтому, если надо будет что-то взять, вы должны будете спросить об этом бригадира, и только с его разрешения зайти в каптёрку. Далее. Ваш внешний вид должен быть на высоте. Бритвенные станки у вас будут изъяты, и будут храниться у дежурного на тумбочке. По команде: «приступить к умыванию» вы будете в порядке очереди подходить к дежурному, который будет выписывать вам станки или иголки с нитками. После вы должны будете всё сдать на тумбочку под роспись. Запомните: личного времени у вас нет. И всё, что вы делаете, вы делаете только с распоряжения бригадира. Тот, кто попробует воспротивиться, будет отпизжен и посажен в изолятор для получения ежедневных пиздюлин от сотрудников администрации.
Распорядок дня в карантине был следующий. В 5.45 – подъём, зарядка (умываться никого не пускали, только поссать). Затем следовало построение в локалке. Мы выстраивались в колонну по пять, выходил человек с мешком, в котором лежали кружки, и проходил рядом. Ты должен был запустить в мешок руку и успеть зацепить какую-нибудь кружку. В противном случае – останешься на завтрак без чая.
После следовала команда «бег на месте». Затем бригадиры открывали калитку локалки, и мы колонной по одному выбегали на плац, строились на завтрак. Все старались выбежать как можно быстрей, так как возле калитки стояли бугры и пинали нерасторопных. Построившись, мы направлялись в столовую. Туда тоже надо было забежать и сесть за стол. За каждым столом, расчитанном на десять человек, сидело по два бригадира. Сначала они накладывали себе пожрать, после этого бачок с кашей отдавали нам. Мы должны были успеть пожрать, пока едят бугры. Затем следовала команда «собрать посуду», и мы сваливали со столовой.
Нас опять приводили в локалку и распределяли на уборку. Кто-то убирал в бараке, кто-то в локалке. Ещё партию людей выводили наводить порядок на плацу. Уличная уборка заключалась в сборе воды из луж с помощью тряпки. Те, кто остался после распределения без дела, вытирали пыль на решётках, ограждающих локальный участок. На дворе стоял конец октября, рукавицы нам не выдавали.
После уборки начиналась конрольная проверка. Мы строились в локалке и по команде «смирно» стояли на протяжении пятидесяти минут. Приходили мусора и проверяли количество зеков. После мусоров проверку продолжали бугры. Проверяли внешний вид и содержимое карманов. После этой процедуры большая часть карантина выходила работать на промзону. Нас же, вновь прибывших, пока оставляли в бараке и дрессировали до ужина.
После ужина были строевые занятия, после которых в барак мы возвращались за полчаса до отбоя. А нам ещё надо было успеть побриться и помыться, что мы и делали в скоростном режиме, разрезая и царапая кожу тупыми бритвенными станками. Команда «отбой» была чем-то сладким, казалось, что ты попал в Рай. Ночью тебя никто не трогал, и можно было хоть немного отдохнуть. С утра всё начиналось заново.
В один из таких дней я тёр пыль на шконках. Ко мне подошел бригадир:
– Короче, щенок, хуёво работаешь. Даю тебе полчаса, чтобы вытер пыль со всех шконок. Приду, проверю, – сказала эта сволочь и удалилась.
Все шконки протереть было невозможно, так как их было больше ста. Через полчаса эта гнида нашла пыль.
– Пизда тебе, пацан. Пойдём, – и повёл меня в какое-то здание. Мы зашли с ним в кабинет, где сидело трое мусоров. – Вот, Алексей Александрович, – отрапортовал бугор, – не хочет работать парень.
– Что?! Ты чё, пидор, ещё не понял, куда попал? – обратился мусор ко мне.
– Я не пидор.
– Ты ещё огрызаешься, падла! – удар с ноги в голову уложил меня на пол.
Сразу подскочили ещё два мусора и стали пинать меня, лежащего на полу. После меня подняли и сказали, что я должен слушаться бригадира, а если я опять буду плохо себя вести, то меня закроют в изолятор и будут пиздить, пока я не стану срать в штаны.
Мы вернулись в барак.
– Вот видишь, – продолжил бугор с ехидной улыбкой, – не надо уклоняться от работы.
– Да ты чё, сука! – не выдержал я. – Ты ведь такой же зек. Как ты можешь сливаться мусорам. Это же беспредел! Где твои человеческие понятия?
– Нихуя тебя понесло! Пойдём! – меня завели в каптёрку, где сидели бугры. – Вот, бля, – стал жаловаться этот мудак, – авторитета нашел. Беспредел, говорит, у вас происходит, меня сукой назвал.
–Ты откуда такой приехал? С Москвы? – спросил меня другой зек, который, как я понял, был тут за старшего.
–Да, с Москвы.
– Так вот, тварь, мы вас москвичей ломали и будем ломать. Не таких в пидорасы загоняли. Чё, блатная романтика ебёт? Так я тебе щас её вышибу!
Меня сбили с ног и стали опять пинать. Били долго, стараясь отбить почки. Голову не трогали, боясь, наверное, что будут синяки. На какое-то мгновение я потерял сознание, очнувшись только тогда, когда на меня вылили ведро воды.
– Иди три пыль дальше, – сказал главный, – и больше не выёбывайся, а то вообще убьём.
Всё тело болело, я еле допёрся до спальной секции. Сильно кружилась голова и болела левая нога. Вечером при построении на ужин я не смог выполнить команду «бег на месте», так как не мог наступить на ногу, которую мне отбили.
– Ты чё стоишь, придурок? Команда была для всех, – подошел ко мне бригадир.
– У меня нога болит. Не могу бежать.
– Ты чё, косить вздумал? Ну, пойдём, щас тебя вылечат.
Меня опять отвели в уже знакомый мне кабинет, где сидели те же мусора:
– Ну, ты что, не успокоишься никак?
– Понимаете, у меня сильно болит нога.
– Лечить тебя надо значит? Ну, давай знакомиться. Я доктор Трипольский. Так… Где же лекарство? – Трипольский достал из-за шкафа деревянный молоток на длинной ручке, больше похожий на кувалду. – Ну, давай, становись, сейчас я тебе укол сделаю.
– Я серьёзно говорю, у меня нога.
– А я серьёзно тебя лечить буду. Помогите ему, парни.
Двое мусоров заломали мне руки, поставили лицом к стене и стали держать. Удары этим молотком-киянкой прошлись по моей спине, заднице и больной ноге. Когда попали по ноге, я отрубился от боли…
Очнулся я оттого, что меня лупили по щекам:
– В санчасть его надо вести. Звоните в отряд, пусть пару человек придут и отволокут его туда.
Через некоторое время меня потащили в санчасть. Был уже вечер, там находился только один врач-мусор.
– Ну, рассказывай, что с тобой приключилось?
– Я не знаю, что конкретно, но нога болит сильно в области паха, когда наступаю, боль адская.
– Снимай штаны.
Я снял брюки и трусы, доктор долго рассматривал мою задницу и сделал заключение:
– Ничего страшного нет. Наверное, ты просто ударился. Сейчас тебе сделают укол, и пойдёшь в отряд. И запомни: никаких освобождений от работы у тебя нет, а если боль повторится, то Трипольский тебя вылечит. Здесь работать надо, а не болеть. Или ты собрался за чужой счет в столовую ходить? Пошёл вон!
После укола меня отвели в отряд и в этот вечер больше не трогали.