В последние дни минувшего года вышли на волю двое наших товарищей - национал-большевики, учасники акций по мирному захвату Минсоцздрава в знак протеста против "монетизационного" ограбления народа - Рязанец Сергей Ежов и москвич Анатолий Глоба-Михайленко.

Сергей Ежов:
20 декабря 2004-го Тверской районный суд г.Москвы дал нам по 5 лет. 20 декабря 2005 года Куйбышевский райсуд г.Самары принял решение о моем условно-досрочном освобождении. 30 декабря. Прекрасный зимний день. Под ногами хрустит свежий снег, светит греющее душу солнце. Чифирнул с арестантами в бараке, попрощался. "Скиньте этих легавых во власти", - сказали они мне. Открываются ворота. Отец, брат. Знакомые с тюрьмой не понаслышке нацболы Журкин, Ганган, Кумиров. Другие… Шампанское, журналисты, интервью. Удивляюсь, что не легчает. Нет какого-то опьянения свободой, которого ожидал. Через некоторое время понимаю что это еще не Свобода. Свободу надо завоевать.



Анатолий Глоба-Михайленко
- Когда ты освободился, какие первые впечатления?
- Я то думал что будет намного интересней (смеется), рассказывали что там мандраж какой-то такой своеобразный. На самом деле нифига подобного, то есть страшно было где-то так за сутки, когда я просто посмотрел в окно барака, за забор, думал: "Мне завтра туда…" Ну не верилось так, в принципе. А так… никаких ощущений особо нет.
- Ну вот ты вышел под самый Новый год. Как, собственно, партийные товарищи тебя встретили и Новый год как встретил?
- Встречались мы уже в Москве, 30 числа я приехал, Новый год отметили вместе, в принципе все прошло нормально, то есть особо рассказывать то нечего, обычная такая национал-большевистская остановка…
- А что можешь сказать по поводу поддержки партии, там моральной или же материальной, когда ты сидел на зоне?
- Поддержка, естественно была. Но я то сидел дальше всех, только в Печоре есть пять человек, а непосредственно в Ухте никого у нас не было, а гонять людей из Печоры в Ухту это немножечко сложновато... Ну а так, в принципе как я в зону приехал всякую переписку с партийными товарищами пришлось прекратить, потому как наблюдали все, то есть там были просто толпы ходоков, которые там ходили и мне по секрету сообщали что партию закрыли или наоборот открыли, такие всякие невнятные вещи…
- А собственно, что это за ходоки были, кем они были организованы?
- Это были сотрудники администрации, это были обычные зэки. В принципе с теми же самыми операми я там общался каждый день часа по два, то есть они приходили ко мне как на работу, начинали выспрашивать что к чему…
- А на зоне простые зэки, не, скажем, козлы, а простые зэки как относятся к партии?
- Брать козлов, обычных зэков - без разницы, в принципе все они простые зэки, а к партии отношение… ну видишь, я сел только в 18 лет, в тюрьме, как я это понял, возрастной ценз, то есть если к тому же самому Максу Громову, подельнику моему, относились с уважением, то есть мужику уже под тридцатник, сел за политику, ну он видимо в ней что-то понимает и поэтому пошел там на митинг. Ко мне, к Грише, к Ежову отношение было совершенно другое, все таки 18 и 20 лет. То есть если бы мы сели за кражу, отобрав у кого-нибудь мобильник, это бы все поняли, типа, да ребята, нормально. Как только узнавали что вот, сходили на митинг, уже было такое отношение что дурачок. Ну я не знаю, я сомневаюсь что все зэки читали эту великую книгу "Это я, Эдичка", но по этому поводу попросту грубо говоря заебали (смеется).
- Понятно, а собственно по выходу, по освобождению своему есть какое-то отличие отделения на тот момент, когда была акция Минздрава, и вот сейчас, когда ты вышел. То есть отличия какие-то все-таки есть в отделении Московском?
- Отличия естественно есть. Вот мы сейчас с тобой были на сборе Северной бригады, если раньше это было несколько человек, то сейчас это двадцать человек на сборе, а списочного состава наверное еще больше стало. Ну само отделение тоже, то есть появилась какая-то сформированная охрана и так далее и тому подобное. То есть естественно отличия есть, изменения в лучшую сторону по сравнению с тем, что было в 2004 году. То есть будем работать, есть к чему стремиться, и всегда будет.