(Начало в «Лимонке» № 184)

О, Русь Великая! Закончились мгновенья, когда ты побеждала всех своих врагов воинственным уменьем. Когда бросала в них ты палки и каменья, а также к Богу обращалась с залихватским пеньем!
О, Русь Великая! К тебе, снимая с головы убор небес, слагает в удивлении своих глаголов песнь Сам Триединый Боже.
О, Русь Великая! Ты знаешь, верит каждый русский, что Бог тебе всегда поможет, какие бы не строил сатана злокозненные рожи.
Ну, все! Отбросить, нахеръ, сантименты!
Настали для Руси тогда тяжелые моменты. Октябрь семнадцатого года. Отец на сына, брат на брата, кровь на почву. Пожали руки в генеральном штабе немцы. Они ведь рассчитали совершенно точно - не станут Троцкий с Лениным выделывать коленца, когда пред ними власть в России. Назначенные случаем, тяжелым роком, бездарем царя мессии не подвели надежд Берлина, свободу дав немецким батальонам, полякам, чехам, тифу, голоду и финнам.
Но не о них идет базар, а о Петре...
Пришив случайно Катьку-блядь, себе он долго мест не находил, пока на фронт не угодил. И там себя нашел он в раз, всегда с желаньем исполнял приказ, работая отменно шашкой, а пулей попадая человеку, как раньше белке, в глаз.
Комдив его приметил, сделал ординарцем.
А жил бы Петр пару-тройку тысяч лет назад, то точно овладел бы царством. Какой-нибудь Итакой... И основал бы в ней столицу - Петроград.
Итак, я о Петре. Итак, в Итаке не был он. Во Лбищенске строчил депешу за депешей. Торчала Аня рядом, поправляя патронташ. И наступали каппелевцы. В раж входя и в мелкие деревни.
«Чапаев дал приказ. Рванулись мы».
Петруха помнил дедовский наказ - без хохмы и без смехуечков, враз: долби врагов пока не побелеют, потом долби, пока не покраснеют. Когда вдруг станут наши - меняй для новых патронташи. Не верь своим врагам, пока они не станут верить всем твоим богам. Ну а потом...
Потом наступит коммунизм.
«Не знаю я, товарищи, все диалекты Рейна верхнего», – с досадой говорил бойцам товарищ Фурманов, читая русский перевод «Das Kapital». Когда читать он уставал, о светлом будущем мечтал. Когда-то, ради революции, сменил налаженную жизнь на должность комиссара. Или в мечтах, иль в Гомеле осталась Клара, а в Витебске по улицам шагала подружка маляра Шагала. Шла по российским бездорожьям душ гражданская война, с ухмылочкой шагала, плодя тяжеловесность мертвых туш, и в кабаках от слез икала.
Василь Иваныч, славный командир, он взял бы и Париж, где «сир» ему бы говорили с придыханьем местные гарсоны, в бистро и кабаре меняя хавку и бухло с парижской грацией и точно же таким фасоном. Но был Чапаев на Урале. Всех задолбал Колчак своей фамилией дурацкой. Придурочно, совсем не в тему, смеялся умник-анархист: «Знать, родственник ему Кончак». Его прервали, идиота…
А берег чист на Яике. И до рассвета несколько часов. А караул, как и положено, устал. В десятке верст от караула штабс-капитан один уснул. Во сне увидел бал семнадцатого года. Он танцевал с Аглаей, как требовало сердце, и был в партикулярном платье братьев Жофруа, как требовала мода.
Вдали от сна его, от бала в Петрограде, лежал труп анархиста-дурака, лежал в кустах. Был выстрел сделан из «бульдога» Кольки, который «лынковал» еще до революции, а может быть, еще и раньше – кто знает подлеца? – до первой в своей подлой жизни неожиданной поллюции. Всегда он ловко «кичу» избегал, и «жохом не ходил», и не один, а два «кнута» в карманы клал, при виде «клюквенного кваса» нос не воротил, и находил всегда «клинки» к домам буржуйских воротил, не брезговал со всяческой «елдой» общаться задушевно и брезговал поднять с земли какое-нибудь «пено».
А тут оказия, играли в «штосс» и получил по морде он от пьяного поручика, пистон до этого влупившего m-lle кокотке, которая была накоротке с мужскими членами, а он, поручик, с женщинами, «марафетом», водкой...
Поручик, с физиономией дурацкой, именем Иван, в японскую еще был в Порт-Артуре, встречался, кстати, с Колчаком тогда (тот капитаном был «Сердитого»), был очень часто пьян, поэтому на миноносце редко можно было встретить кого-нибудь им не избитого. Конечно же, матросов только избивал. Бризантною гранатою был ранен, да так, что Гюббенет две дюжины осколков из него достал. Приехал же в Россию он как раз тогда, когда предатель Стессель Порт-Артур японцам сдал.
Иван и так по жизни циник был, а после завершения кампании своей военной уж совсем на все забил. Среди знакомых он опасным слыл, наследство вскоре получил, пил, веселился и кутил, был полностью своим среди кутил, вот так и жил все эти годы в калейдоскопе лиц и рыл.
Давным-давно забыл он Катьку. Таких блядей в гражданскую вагон и десять маленьких тележек на станции любого городишка: от гимназисток, воспитанных на книжках, до девушек фабричных, отдававшихся за керенскую «катьку», давно уж не имевшую цены, как и любовь сама не мает цен, подобно мертвым - всем без срама. Так не имеет цен, впадая в мифологию любви, река Урала Кама.
А вот забыть, вначале просто не заметив, что Колька прятал в рукаве бубновый туз, Иван не смог. В табло дал Кольке опытной рукой. Потом для верности, к упавшему со стула телу с немалой силой приложил сапог. Забрал «бульдог», проверил барабан. Ведь, несмотря на то, что был уже изрядно пьян, имел в себе большую осторожность. А если б не имел ее, давно бы дал врагам своим (им счета нет) возможность «сшить» из «шпалера» себе в физиономию или куда угодно. А то «пером» ударить под ребро. Хотя «пером» считалось моветоном, проще говоря - не модно.
Прошло недели две. За это время Петька с Анкою сходился много раз, Чапаев - тот гораздо реже, все больше думал о боях... В Америке все больше становился модным джаз. Do you remember this: «My friend, take two pancakes for us»?
А чуть южнее дислокации жестоко лютовало казачьё: еще живым красноармейцам отрезали члены и всовывали в рот. (Конечно, не себе, а своим жертвам). Глумились, гады. Военные и «шпаки» «отправлялись на Луну» быстрее, чем в домах парижских самых лучших менялась depesh mode. В подвалах белой контрразведки или красной ВЧК отправиться к Луне довольно много арестантов было б радо. Мучения и муки, безысходность. Нет права даже на надежду. Уже рожден был в муках коммунист венгерский Шандор Радо.
Штабс-капитан все спал. Когда-то мнил себя поэтом. Сочинял. Боготворил В. Брюсова и Александра Блока, а Надсона, конечно, презирал. Но сам стихи плохие он писал – одни глаголы, да и то в прошедшем времени. И как удачных рифм он не искал – не получалось. Он часто девушке, Аглае, строки посвящал. В Аглае он искал, конечно же, свой идеал. Тот идеал человека из высшего света, который поймет и оценит ранимую душу поэта.
Коряво все получалось, в банальную рифму и часто вне ритма, без поэтического алгоритма, словно «ботинок – полуботинок». Короче, совсем безнадежно, как часто в России бывало. По-русски часто все бывало слишком безнадежно. По-русски, часто жить нельзя. По-русски завсегда лишь только верить можно.
Штабс-капитан по имени Роман, поручик (с физиономией дурацкой) именем Иван, а также Николай-подлец (который получил днем ранее уверенный удар в торец) в ту ночь не спали совсем не потому, что в «штосс» играли или ласкали кралей. Роман, Иван, колчаковцы и казаки готовились к удару лобовому. А шулер Коля-Николай готовился оставить этот козий край. В Сибирь, в Сибирь! Там сестры жили у него родные.
Белогвардейские отряды ударили по Лбищенску под утро, в самый сон. Метались полуголые красноармейцы – еще пока не пища для ворон – кто оборону занимал, кто падал под ударом стали, кто свинца, кто раненный стонал, а кто уже с крутого берега нырял в Урал. Аврал был по нырянию в Урал.
Физиономия дурацкая по имени Иван прижал с товарищами к берегу Чапая...
Одетого в одно белье, прижал к стене халупы Петра Исаева штабс-капитан. Ударил он с размаху так, чтоб сразу череп раскроить. Петруха с легкостью отвел удар, как «пить дать» легко он «подносил» ко рту сухому умирающей мамаши десять лет назад. Его удар вмиг превратил бы в кашу лицо штабс-капитана, но не «поспела» каша - рано... Петро попробовал ударить по второму разу. Теперь отбил штабс-капитан.
(Зараза!)
Петруха опоздал на несколько долей горячего мгновенья.
(Рана!)
Кровь обагрила гимнастерку, грозя, засохнув, превратиться опосля в гемоглобиновую корку.
Но Петька в тот момент об этом и не думал, а отбивался шашкою угрюмо. Прекрасно понимая - офицер не промах, искренний рубака, парень хоть куда: хоть в брюхо, хоть в грудину. Не помешать его плечам в погонах, перечеркнуть все Петькины недолгие года одним могучим разворотом. От понимания текущего момента прошибло Петьку минусинским потом... Случайно сделал выпад вниз и сразу вбок. Опять отбил Роман. И не такие видел он ударов образцы. Рубились беспощадно русские бойцы, которых в поединке свел войны гражданской столь тяжелый рок.
Гражданская война... как милы были ей российские просторы. Отрезала от них ц.Польское и кн.Финляндское, пол-Белоруссии и Украины, на остальных просторах насыпала из тел убитых горы. Ландшафтный инженер, механик рек кровавых... Как мрачные картины приятны были ей. А ход истории, как старый и пассивный гей, имел пристрастие к военным....
Мы отвлеклись. Но не Петруха с офицером. Собрав последние силенки, стал наносить удары Петр жестче, еще не зная, что поставлен на его судьбе крестом могильным твердый росчерк. Ведь офицера в ярость те удары привели, как в родовом поместье комнат вид без мебели, которую крестьяне растащили по своим домам. Торжествовал тогда немытый Хам! Штабс-капитан все помнил до подробностей мельчайших. Как и прием, которому научен был еще в кадетском корпусе.
Раз! Два! И в горло беззащитное...
«О, Господи Исусе», пытался прошептать уже не красный воин, а сибирский мальчик. Две конопушки побледнели. Все пролетело в несколько мгновений, вместивших двадцать лет неполных: родителей еще живых, Катюху и букет сирени, что он нарвал ей, действуя проворно, чтобы хозяин сада не заметил...
Все остальное, что увиделось ему, мы в тайне сохраним, пытаясь уважать летальные исходы, в которые отправимся когда-нибудь и сами, напоминанием о ни о чем, взлетая вместе с небесами.
Зарублен Петька был. Ну а Чапаев утонул в Урале, случилось все примерно так, как ему в детстве две цыганки нагадали.
О, Русь Великая! Добавить нечего почти...
…В июне пятьдесят второго красивая и молодая женщина вошла в подъезд жилого дома на бульваре Батиньоль. Одна, но с пистолетом. Вечером.