Где Подмосковье ближнее становится далеким Минусинском;
        где до грибов, куниц, уже безглазых белок, земляники,
        золота, травы, помятой молодыми бедрами, и озера соленого рукой подать;
        где подать царская в течение веков - пустое сочетание двух слов, 
        там мальчик жил. Две конопушки жили на его носу.
           Святые жарили драконов, побежденных ими, на обед. 
        Вильгельм готовился к войне. Кровавый Ники ездил на охоту. 
        И что-то замышлял опять Пуанкаре. Достали в Сити счёты. 
        А статуя Свободы улыбалась, исподтишка показывая "фак". 
        Вертинский нюхал "марафет". Шаляпин гладил фрак. 
        Здоровыми ручищами, унизанными парой деревень. Со всем скотом.
           Потом, притом гуртом, всех повезли на бойню. 
        Одели в, модное с Трансвааля, "хаки". И в руки дали трехлинейку. 
        В пятнадцать лет мальчишка стал наполовину сиротой. 
        Был австрияк здоров. Был австрияк драгун. Помахивал длиннющим палашом. 
        Солдат Исаев Евдоким пал смертью храбрых под селом. 
        Название села похоже на российское.
           А сын, пощупывая то и дело банковский билет, зашитый в колющем исподнем, 
        доехал до Казанского вокзала. Не то чтобы с испугом осмотрелся. 
        Потёр не слишком чистой пятерней две конопушки. 
        До родственника, брата матери, доехал к вечеру. 
        На Красной площади ходил, смотрел царь-колокол, смотрел царь-пушку. 
        На пять копеек он купил калач, два пряника и кваса очень много. 
        Жара шестнадцатого года. Август.
           А колоколен было тысячи. Их звон вторгался в формулу химическую воздуха. 
        Блок Любу Менделееву любил. Не за глаза звал Любу незнакомкой. 
        А за другие части тела. За взгляд, к примеру.
           У дяди, родственника мамы, таблица элементов Менделеева в почете не была. 
        Хозяином был дядя. В своей лавчонке вел таблицы 
        несколько другого свойства. Приход, доход, расход. 
        Племянника взял продавцом. Стал для него почти родным отцом.
           Окреп за год мальчишка. В плечах раздался. В самомненьи вырос. 
        Любовный жар, как и положено в года такие, стал одолевать его. С ужасной, страшной силой. 
        И желтые билеты звали терпко лонами своими. Вот так и встретил Катьку. 
        Она была не просто блядь, а дорогая штучка. Миньон любила шоколад. 
        Каталась на пролетках с господами. До невозможного обтягивала юбкой зад.
        Плевались злобные старухи. Старики смеялись. 
        А на фронтах пошел откат назад. 
        Позиционная война. Убитые и инвалиды. Вобщем, ад.
           Петруха Катьке приглянулся. Статен, молод, страстен и "ваще". 
        У них была почти любовь. По ревности раз драка вышла. 
        В кармане "пинджака" носил он нож. Нож с белой рукоятью. 
        Измятые, сухие, подозрительные лица в кабаках 
        ножи такие уважительно по фене "перышками" называли.
           С одним из лиц таких физиономией дурацкой с черными усами, Катюха как-то загуляла. 
        Физиономия, по имени Иван, точнее Ванька, сильно, дико спаивала Катьку. 
        К отбросам общества ее водила и ела по четыре раза в день, а то и пять. 
        Катюха похудела. Похудела сильно. Шея, как у бегемота хвост. 
        И вот по этой тонкой, в голубых прожилках, шее, Петруха полоснул "пером". 
        Уже не дорогая штучка, просто блядь, негромко вскрикнула и уронилась навзничь. 
        Второй ударить раз не смог.
           Две конопушки побледнели. Катюха, руки к горлу прижимая, 
        непроизвольно обнажила в распахнутом халате слабый женский передок.
           "Ты сука, блядь"! - вскричал он, желая будто бы её обидеть. 
        Катюха в ужасе смотрела. Не на него. На руки. Кровь текла ручьем. 
        Он выбежал из комнаты в Октябрь. А в северной столице взяли Зимний. 
        Туда отправилась Катюха с Ванькой. 
        Петруха, бросив лавку, дядю, ночью синей отправился за ними.
           Сложилось так, что в Петрограде стал красноармейцем. Ходил в патруль. 
        За это время Катька разошлась с усатым Ванькой. Вновь сошлась с Петрухой. 
        Тот говорил в моменты близости и в будние моменты, что любит лишь её.
        Она довольно улыбалась. Шрам у неё почти совсем зажил. 
        На улице История ходила и Иисус Христос ходил.
           И крылышкуя золотописьмом тончайших жил, 
        сам Хлебников от них в пяти кварталах жил.
           Вновь появился Ванька. И Катюха 
        делилась щедро тем, 
        чего так много ей природа отвалила.
           А в январе
        Петруха снова шёл в составе патруля по улицам вечерним Петрограда. 
        Чуть было не отправили к Духонину какого-то буржуя-гада. 
        Но отпустили, пнув под зад.
        И тут, вот тут, случилось это. Лихач не стал держать коней. 
        Они рванули яростней, сильней. 
        Мелькнула рожа Ваньки. 
        Стой, закричали все двенадцать.
        Пошли вы, сквозь зубы выцедил Иван, а Катька побледнела. 
        Тра-та-та-та! Трах-тарарах-тах-тах-тах-тах! Еще разок! Взводи курок! 
        Лихач ушел, и пули не достали. А из пролётки выпал труп. 
        Петруха, отряхнув тулуп, поближе подошёл. И обмер. Катькин труп-то. Катькин.
           Товарищи спросили, почему он побледнел. И Петька рассказал. 
        Товарищи плечами пожимали и кривились. Отчитали. 
        От Катьки быстро удалились.
           Она же, словно падаль, лежала на снегу. Двенадцать шли по улице вперед. 
        От холода белели конопушки. 
        Молчали музы, говорили пушки. 
        Услышала их Катька и морду толстую в губной помаде повернула к свету.
           Фонарь. Ночь. Улица. Мороз.
           И в белом венчике из роз подходит к ней, 
        играя парабеллумом и желваками, товарищ Иисус Христос.
           Засим, конец...
        P.S. Он был из НБП