У меня в кармане мало ли что.
У меня пистолеты какие-то в мозге.
Но продавщица сказала "господи",
одевая старое, как потные сны, пальто.
И только успела шепнуть "уходи" кассирше,
а я уж начинал стрелять.
А с улицы ублюдки на смерть косились
чтобы знать.
А потом жуки в государственной форме,
чьё насилье смешно, как удавка на шее трупа,
в кабинетах читали мне Сорокина "Норму",
и я подписывался после каждого слова как сука.
Какая-то мать приносила мне лук и гнилое тесто.
От её любовишки мне было липко и пахло.
У меня был сифилис, душа и невеста -
в прелой тряпке голая и в щетине палка.
Этой щёткой моей жены
мыли пол стаи хищных женщин,
и она волочилась по тюремному коридору,
матерясь как блядь
и просила в конце, чтоб меньше
ей оставалось жить, чем тот срок, который
мне оставалось сидеть как куре на яйцах смерти,
в камере на 114 человек мозга и кала,
верней в человечине на 30 квадратных метров.
А с невестой сделали то, что она сказала.
Когда моя яростная, морщинистой страстью,
единственная любовь
мёртвая тащилась в другие ады сквозь морг,
тогда я увидел как ухмыльнулся бог
и понял кого он ест в абсолютной похоти.
До сих пор,
просыпаясь дома после пятнадцати лет тюрьмы,
я пью мочу и ем сорокинский кал,
чтобы пройдя сквозь все промежутки тьмы
я пришёл к тому, кто меня искал.
Я вижу на небе зубы, пасть и язык.
Я знаю кто мне прожуёт нутра топором.
И какая-то мама с кусками сала и колбасы
со мной за решёткой разговаривает хищным ртом.
У меня в карманах мало ли что потом.
Я выйду когда-нибудь и куплю себе хитрый нож.
И дети, которым скучно и как-то ещё
будут плакать и писать на меня, которому ну и что ж.
А красивая девушка с глазами зелёной дрели
уже никогда не просверлит мой дикий мозг.
И когда она, выпрыгивая из постели
пожелает, может быть, каких-нибудь роз,
я глаза и кожу в нули и щели
превращу, и она растечётся крови душем.
А потом я уйду в добровольный тоннель расстрела
от того, что мир как был так и остался скучен.
|